Дом Пастернака. Пресса
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

Пресса


Елена Мунц: «Мне хотелось воплотить жизнелюбие Пастернака, его жажду жизни»

– Елена Владимировна, что Вы почувствовали, впервые приехав в Пермь?

– Мне сразу показалось, что Пермь очень живой город. Всё бурлило, как будто Пермь встала на дыбы. Тогда мы привезли в Пермь проект памятника Пастернаку.

Была ранняя весна, мы гуляли по городу вместе с мэром Игорем Шубиным, который взялся помочь нам выбрать место. Меня вообще удивил его демократизм – он останавливался, беседовал с людьми.

Елена Мунц на Иваке

– Какие места предлагались?

– Мы рассмотрели тогда несколько мест: первоначально хотели ставить памятник напротив библиотеки Пушкина, но место было занято: там уже стоит памятник матросу Хохрякову, было место на центральной аллее сквера. Остановили выбор на площадке чуть не доходя до театральных касс.

А потом место поменяли.

– Да. Нужно сказать, что, хотя работа над памятником была начата два года назад, основная ее часть легла на последние два с половиной месяца, хотели успеть к дню города. Это было непросто.

За несколько дней до установки мы узнали, что место переменили, и нам выдают площадку напротив библиотеки имени Горького. Прямо напротив скульптурной группы, которая представляет собой несколько фигур таких громадных! Они совершенно не сочетались ни по стилю, ни по характеру с Пастернаком. Мы были огорчены и расстроены. И много времени потратили на переработку проекта, особенно архитектор Петр Иванович Попов-Серебряков, который работал над постаментом.

Я в это время, памятуя о том, что памятник будет открываться с дальнего обзора, вносила исправления в бюст: появился шарф развевающийся, я чуть расширила плечи, чтобы памятник больше открывался пространству. И главное, мне надо было перевести скульптуру в бронзу. Отливка была сделана уже в последних числах мая.

К нашему изумлению, буквально за неделю место опять переменили. Но, по счастью, это место, слева от входа в Театральный сквер, оказалось самым лучшим. Мы успели внести последние корректировки, понимая, что точка обзора меняется.

В общем, пока не поставишь памятник на место, нельзя понять, удался ли он.

Памятник Пастернаку 

И когда мы поставили бюст на постамент и люди начали говорить приятные вещи: «как будто он тут всю жизнь стоял», мы поняли, что все хорошо.

– И можно было бы ехать домой, но Вы отправились во Всеволодо-Вильву.

Да, я очень рада, что задержалась и приняла участие в поездке-экскурсии во Всеволодо-Вильву на открытие выставки керамистов. Я очень взволновалась, когда увидела восстановленный во Всеволодо-Вильве дом. Ведь когда я работала над памятником, то все уральские фотографии изучила вдоль и поперек. И вдруг я вижу, что дом этот существует, я узнала террасу, ту самую, где Борис Пастернак сфотографирован сидящим на стуле. Все было очень волнующе.

Борис Пастернак. 1916 год 

Здесь я по-настоящему почувствовала смысл своей поездки и то, как имя Пастернака почитается в Перми. Все вокруг горячо говорили о планах дома-музея во Всеволодо-Вильве.

Идея возрождения ремесел меня тоже взволновала: оказывается, я отвыкла от живой инициативы, которая находит реальное воплощение. Я познакомилась с керамистами, которые самоотверженно выехали на пленэр и поселились в Вильве, увидела милых местных женщин, которые посещали мастер-классы, чтобы научиться лепить.

– Как Вам показалось, возрождение керамической традиции – реальность или утопия?

– Вы знаете, когда речь шла о том, что будет восстановлен этот дом, это точно так же казалось утопией. Очень часто что-нибудь кажется невозможным, нереальным, а потом неожиданно воплощается.

Мне, например, сразу захотелось принять участие, хотя я и не керамист. Здесь можно провести мастер-классы, скажем, по мозаике. Я сразу вспомнила о своих друзьях-керамистах, которых тоже можно привлечь.

– Давайте вернемся к Пастернаку. Это слово – имя – стихи. Как он пришел в Вашу жизнь?

– Я училась в Московской средней художественной школе, обычное сталинское отрочество. И мои подружки, более старшие, более продвинутые, начали мне читать Есенина. Даже Есенин был под запретом. Кроме Пушкина, Лермонтова, Батюшкова, все, что читали в семье, я поэзии не знала.

Поступив в интститут, я вошла в полудиссидентский такой дружеский кружок. Тогда в Москву вернулись из тюрем молодые люди, избежавшие расстрела по несовершеннолетию и реабилитированные, это был 1958–59 год. Вот они нам глаза и раскрыли. Там я услышала в первый раз, в этой компании, Пастернака – «Девятьсот пятый год», «Марбург».

Я не могу сказать, что я сразу все это поняла и оценила. Это происходило постепенно.

Многое дал мне мой муж Владимир Кормер, человек необычайного ума и эрудиции, ставший потом писателем. Он знал массу стихов наизусть. Он с детьми разыгрывал в шутку «Маленькие трагедии» Пушкина: просто заходил в комнату и начинал читать из «Скупого рыцаря», и Таня или Коля отвечали. И конечно, он цитировал наизусть весь серебряный век. Он меня познакомил с Мандельштамом. Потом уже был «Доктор Живаго» и этот цикл стихов божественный, «Рождественская звезда»…

И Вы стали лепить портеты поэтов.

– Мандельштама я рисовала и лепила всегда, а Пастернак – это совершенно другое. Моя любимая скульптор Сара Лебедева сделала надгробие. И мне казалось, что ничего лучше сделать нельзя. Для меня образ Пастернака был воплощен. У меня вообще такое есть свойство: если мне что-то нравится в скульптуре, я считаю: это мое. И спокойна. А Мандельштама «моего» не было. Я даже не знала, как он выглядит, но уже фантастические какие-то делала интерпретации.

Авангардные?

– Да, по молодости я была гораздо более авангардным художником. Сейчас, отстраняясь, я вижу, что вообще не люблю быть «в струе», инстинктивно отграничиваюсь. Когда нужен был реализм, меня все время тянуло на что-то иное. Мне было глубоко отвратительно делать портреты вождей. За всю свою карьеру я не слепила ни одного бюста вождя, ни одного салютующего пионера или пионерки, более того, я даже солдата ни одного не слепила.

А потом, когда все переменилось и когда только глупый не стал делать абстакции и работать на галериста, мне стало плохо и от этого. Мне казалось, что это точно такая же мерзость, как когда продаешься советской власти. Поэтому я стала реалистом, честное слово.

Какой для Вас Мандельштам?

– Мне было сложно его лепить: получался либо классический герой, либо еврей-неудачник. У меня ни одной фигуры не сохранилось. Я слеплю – а потом сломаю. Он у меня и связанный был, и все это казалось претенциозно. И параллельно я читала, читала. И после того как я прочла его «Разговоры о Данте», я поняла, что поэта Мандельштама нужно лишить персональных черт. Это человек, который и жил страшно и трагически погиб. А все, что он оставил, – безмерно высоко, светло, перспективно для человечества. Он выше своей судьбы.

И я поняла, что фигуры не надо, что это будет портрет, и он будет очень условен, это будет знак, рожденный в процессе обобщения. Мандельштам для меня миф.

А Пастернак?

– А Пастернак – человек. И человек – это звучит гордо. Когда я лепила Пастернака и Мандельштама, а лепила я их параллельно, мне было удивительно, насколько получался живым Пастернак: вот так он повернулся, молодой, взволнованный. А Мандельштам выходил как человек-птица, вне возраста.

А когда я дорабатывала бюст Пастернака, шарфик его так завернулся, будто от порыва ветра. И меня спросили: что же это, «крыло»? Да, получается, так.

Мне хотелось воплотить жизнелюбие Пастернака, его жажду жизни. Он ведь даже старый был молодым. Я сейчас леплю старого, и мне очень интересно, что получится.

Беседовала Надежда Московкина 

вернуться в каталог