Дом Пастернака. Пресса
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

Пресса


Семь бюстиков Пастернака

Вообще-то это моя давняя затея (теперь это называют «проект»): когда-то я мечтал раскрасить семь бюстиков Пушкина во все цвета радуги и расставить их приятным полукругом на рояле или на каминной полке.

Во Всеволодо-Вильве, на лужайке перед мемориальным домом, в компании коллег речь зашла о развитии здесь народных промыслов в предвкушении будущего туристического бума: для местных умельцев купили уже специальную печь для обжига глиняных поделок, как она там называется, то ли кафельная, то ли муфельная. «Ну да, очень мило: семь бюстиков Пастернака на книжной полке, мал мала меньше – как мраморные слоники былых времен». Такие идейки обыкновенно разбрасываешь куда ни попадя, не заботясь, как они примутся.

Не тут-то было. Оказалось, что Всеволодо-Вильва и ее окрестности – это такая земля, где они реализуются мгновенно. Не прошло и пары часов, как мы оказались на метиловом заводе (основанном когда-то династией заводчиков Всеволожских, потом принадлежавшем Савве Морозову, славно прозябавшем в советские времена, а нынче бездействующем). В здании заводоуправления начинающие умельцы (преимущественно умелицы) возились с глиною. На первом же столе я увидел медальоны со знакомым нервным лошадиным профилем…

1

ПАСТЕРНАКА НАДО НАСАЖДАТЬ НАСИЛЬНО,

КАК КАРТОФЕЛЬ ПРИ ЕКАТЕРИНЕ.

ЭТО И БУДЕТ ЕГО ВТОРЫМ РОЖДЕНИЕМ, КОТОРОГО ОН ТАК ЧАЯЛ [1]

Началось все ранним утром у пермской гостиницы «Прикамье». Уже при встрече с професором Абашевым, после первых рукопожатий и похлопываний, я выпалил что-то по «Всеволодо-Вульву». Володя слегка помрачнел: «За что ты ее так?» Пришлось импровизировать: «Ну как же, там ведь шахты невдалеке, а всякая шахта – это лоно земли, чистая мифология». – «Да, правильно, Луньевские копи, Пастернак их описывал». – «И потом, у Борис Леонидыча ведь там, кажется, роман был?» – «Ну, роман скорее платонический». – «Не знаю, не знаю, Быков в ЖЗЛ пишет, что настоящий… Короче, такая скважина, месторождение вечно-женственного; то-то Пастернака туда чуть не затянуло, еле ноги унес. И с тех самых пор был “ранен женской долей”». В общем, когда пошловатый каламбур стал расцветать в мифопоэтическую концепцию, Володя тут же сменил гнев на милость.

Профессор Абашев – именно тот человек, благодаря которому пастернаковский миф укоренился на пермской земле и пустил мощные побеги: музеи, памятники, книги, театральные постановки, солиднейшие международные научные конференции и мероприятия поскромней, вроде нашей экспедиции. Каких трудов ему это стоило, знает только он сам; земля у нас неподатливая и благодарностью откликается чаще всего посмертно: пресловутая зона рискованного земледелия.

Положим, я и сам давно твержу, что мифология – мощная производительная сила. Мне и раньше приходилось встречать людей, вырастивших нечто впечатляющее на голом месте. Но Владимир Абашев, безусловно, самый приятный из них, человек отнюдь без лишнего фанатизма и с весьма достаточным чувством юмора. Словом, для меня большая честь считаться его приятелем. Как говаривали в позапрошлом веке: скажу не обинуясь…

И все-таки уже этим ранним утром надо было смекнуть, что всякое слово, неосторожно сказанное, может в этих местах аукнуться, неотвратимое и многократно усиленное. И, как водится, быть использовано против тебя.

2

ДАВНО ЭТО БЫЛО. ЕЩЕ СОВСЕМ БЕЗУСЫМ ПАРЕНЬКОМ ПРИШЕЛ ПАСТЕРНАК НАНИМАТЬСЯ НА ЗАВОД САВВЫ МОРОЗОВА...

Двадцатишестилетний Борис Пастернак, человек невыясненного положения, ни музыкант ни философ, провел во Всеволодо-Вильве примерно полгода, с января по июнь 1916-го. Пожить в этих местах его пригласил управляющий здешними заводами Збарский, впоследствии создатель ленинско-сталинских мумий, а пока что просто молодой специалист. Пастернак здесь немножко занимался в конторе, выдавал жалованье рабочим и т.п., но, в общем, жил скорее на положении, как бы это помягче сказать, компаньона. Збарский целый день был занят на заводах и лесных дачах, молодой его жене было скучно одной в просторном доме, так что они предавались усиленному гостеприимству.

Впрочем, я, кажется, начинаю переписывать профессора Абашева. Поэтому попробую сменить регистр.

На морозовском бывшем заводе

Бледно-розовый домик стоял,

Севрской чашечкой в страшных чащобах.

В доме жил молодой генерал

От алхимии. В изотчестве нашем

Мы испытанный знаем прием:

На три пяди рассудок распашем

И летейскою водкой зальем.

Здесь же пахло другим самогоном:

В рдяных жилах железных долин

Он мешал, как гингема в горшочке,

Хлороформ, метанол, формалин.

И с тех пор над окрестной чащобой

Удивительны тени встают,

И засвечивают фотопленку,

даже цифру порой достают.

М-да, что-то мы начали под Некрасова, а кончили а-ля Кибиров: вся история этого колченогого анапеста в четырех строфах. Попробуем все-таки ближе к нашему герою. На чем мы остановились? На фотографии.

Вот он, всеволод заводов и дач,

За чаепитьем, с законною вильвой.

Шведский стол. Пастернак. Борщевик.

Конный двор. Необъезжен, горяч,

Но зато из приличной фамильи,

Приживал понемногу обвык…

Шведская тема тут затесалась контрабандою: в теплой этой компании фигурировал еще некий Евгений Лундберг, литературный критик из разных прочих шведов.

А что до романа между Борисом Пастернаком и Фанни Збарской – нравы были свободные, Серебряный все-таки век. Полгода для таких отношений самый естественный срок, и на самом деле совсем не важно, какой они приняли оборот. Если все обошлось прелюдией, то она неприлично затянулась; если дошло до постели – долго продолжать все это за спиной друга и благодетеля было невозможно; так что Пастернак унес ноги вовремя. Минуй нас пуще всех печалей и шведский стол, и шведская любовь.

3

ЕЩЕ ЛЕТ ПЯТНАДЦАТЬ НАЗАД ВИЛЬВЕНСКИЕ КРЕСТЬЯНЕ СОВСЕМ НЕ ЗНАЛИ ПАСТЕРНАКА. А ТЕПЕРЬ КАЖДЫЙ РАЗВЕЛ ЕГО НА СВОЕМ ОГОРОДЕ

В скромной комнатке заводского музея мой приятель Самойленко, поэт, журналист, в последнее время еще и арт-критик, обнаружил модель Эйфелевой башни из местного поролона. И возвеселился: некий деятель современного искусства сейчас тачает из этого материала скульптуры и имеет успех. Зашла ли речь о формалине – тут ему пришел на ум другой крупный художник, который широко использует этот препарат, когда ваяет чего-то анатомическое.

Дальше, понятно, идеи забили фонтаном. Надо здесь устроить новый Винзавод (это такой выставочный комплекс по теперешней моде, в бывшем производственном помещении). Ага, Винзавод на метаноле, если повезет художнику, то он только ослепнет, а не повезет – тогда уж до полной гибели всерьез. Да какой Винзавод, ты в музее Революции был? Там имеется скелет Чапаева, а рядом маленький скелетик – Чапаев в детстве. Поролоновый скелет Пастернака – покруче чем Эйфелева башня. Нет, из поролона нужно наладить выпуск мягкой игрушки: турист скорее поролонового Пастернака купит, чем тяжеловесную керамику с собой потащит. Да и Савву Морозова задействовать: у него фигура как раз для матрешки. И формалин не забыть, формалин: мозги вождя в прозрачной скляночке – отличный сувенир.

Самый высокий индекс цитируемости впоследствии имела идея замариновать стебелек пастернака в формалине и продавать в колбочках. Я слышал, как ее пересказывали друг другу не менее трех раз.

4

ПРИШЛА ВЕСНА, ПЛЯШИ И ПОЙ.

СЕГОДНЯ, ХИМИК, ПРАЗДНИК ТВОЙ!

Этот лозунг я тоже обнаружил на заводе – он не красовался на фасаде конторы, а скромно стоял прислоненным к стенке. Но и время года нам в рифму. Типа, весна была весною даже и на морозовских заводах.

А место, вообще говоря, замечательное. На въезде красуется внушительная кирпичная башня, ростом если не с Эйфелеву, то по крайней мере с Биг-Бен. Дорожки мощены благородной старой брусчаткою. Посреди заводской территории протекает, как ее здесь называют, Канава – на самом деле скорее канал со старой гравюры, осененный разросшимися кустами. Цеха и склады остыли от дребезга. Территория пустует как давно непаханая залежь: ждет баснословного оплодотворения.

Однако примет советского здесь все еще много, и более всего это напоминает Выставку Достижений, временно покинутую золочеными статуями, последовавшую совету заткнуть фонтан. Мысленному взору рисуются павильон Формалина и павильон Хлороформа, аллегорическая скульптурная группа «Апофеоз и Мумификация», гигантские радужные муляжи титанического Кишечника, теллурических Потрохов, монструозного Мозга.

5

ПАСТЕРНАК – ЭТО ЧЕЛОВЕК, КАКИМ СТАНЕТ ВСЯКИЙ ВСЕВОЛОДО-ВИЛЬВЕНЕЦ В ПОЛНОМ СВОЕМ РАЗВИТИИ ЧЕРЕЗ ДВЕСТИ ЛЕТ

Все-таки не дает покоя тема алхимии. Как всем известно, герметическое искусство, в Европе примерно к XVI веку, а в Индии и Китае и того ранее, разделилось на две ветви. Так называемая внешняя алхимия, со своими ретортами и атенорами, занялась накапливанием технических умений и впоследствии отлилась в таблицу Менделеева и бум симулякров материи с греческими именами – Фенопласт, Хлорвинил, Полистирол. Алхимия внутренняя, эзотерическая, если верить Карлу Юнгу, стала предтечей нынешнего психоанализа. Да и квантовая механика, придуманная четыреста лет спустя, обнаружила много сходства с ее мысленными построениями.

Герметическое искусство искало бессмертия; два наших героя двинулись к нему именно описанными выше двумя путями. Пастернак, поэзию которого с алхимией не сравнивал только ленивый, выбрал эзотерическую стезю; поэзия трех его книг, написанных после Всеволодо-Вильвы («Поверх барьеров», «Сестра моя жизнь», «Темы и варьяции») темна, как рецепт Великого Магистерия, и воздействует прямо на подсознание, без опосредования смыслами. Помню, я лет в семнадцать обнаружил у тетки коричневый томик избранного – стихи из ранних книг запоминались наизусть автоматически, я мог их цитировать с любой строчки, открытой наугад, и только лет через пять стал задумываться, о чем же это все-таки написано.

Збарский, как и приличествует химику-практику, избрал сугубо материалистическое поприще; но тут, по-видимому, аукнулось швейцарское образование (все-таки парацельсовско-фрейдовские места) плюс корневая иудаистская традиция. Главным делом жизни Збарского в итоге стало создание Голема, спящего красавца в хрустальном гробу Мавзолея. Предание говорит, что оживить Голема можно было, написав у него на лбу имя Бога; правда, таких имен в каббалистических таблицах насчитывается что-то чуть ли не 720, и надо уметь выбрать правильное. Нынешние цифровые технологии и вычислительные ресурсы оставляют на это надежду. Я собственными ушами недавно слышал по ТВ, как министр всея российской науки Фурсенко обещал посредством нанотехнологий «оцифровать всю Материю».

В свете вышесказанного всеволодо-вильвинским химикам не мешало бы уже сейчас задуматься, как застолбить за собою приоритет воскрешения во плоти биороботов крупнейших фигур здешней мифологии на собственных производственных площадях.

6

НЕ СПРАВШИВАЙ, ЧТО ПАСТЕРНАК СДЕЛАЛ ДЛЯ ВСЕВОЛОДО-ВИЛЬВЫ.

СПРОСИ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ ДЛЯ ПАСТЕРНАКА

Разумеется, Всеволодо-Вильвой наше паломничество не ограничилось. Странноприимные организаторы подобных экспедиций – это касается не только фонда «Юрятин» – обыкновенно стараются втиснуть в три-четыре дня все местные дива Природы, увенчанные дивами Искусства. Конечно, задним числом им бываешь пожизненно благодарен; но в течение самой поездки от обилия впечатлений претерпеваешь настоящий культурный шок.

Так что к началу круглого стола все в том же доме-музее я был уже несколько осоловевши. Слава богу, можно было устроиться поодаль, на сквознячке, прислушиваясь к наиболее интересным выступлениям, а в паузах выходя покурить. Профессор Абашев, как всегда, был прост как правда и доходчив как поэзия. Запомнилось очень дельное выступление главы всеволодо-вильвинского землячества (между прочим, бывшего областного премьер-министра, ныне председателя совета директоров, причем, кажется, тоже чего-то химического). Если абашевскую баснословную стихию да помножить на административные возможности этих людей в мерседесах, во Всеволодовой нашей Вильве точно выстроят и гостинцу на историческом фундаменте особняка Саввы Морозова, и восстановят прилегавший к нему парк. Да и с самим заводом что-нибудь придумают – не все же местным умельцам играть в глиняные бирюльки.

Бог с ними, с пифагорейскими нанотехнологиями и каббалистическими биороботами, но в этих местах непременно нужно производить что-нибудь дерзновенно-улетное, хоть сколько-нибудь адекватное пастернаковским стихам:

Здесь реял Дух Земли,

Который в идеале

На небо возвели

И демоном назвали.

7

ПОБОЛЬШЕ БЫ НАМ ТАКИХ ПАСТЕРНАКОВ!

И еще о мифологии как производительной силе. Перми и ее окрестностям баснословно повезло – именно баснословно, потому что кроме вышеупомянутых титанов здесь так или иначе, долго ли коротко, подвизались такие монстры, как Строгановы и Демидовы, Татищев и Шувалов, Чехов и Дягилев, Мандельштам и Астафьев; вокруг каждого можно строить отдельную развесистую мифологию, которую будет оттенять множество фигур поменьше калибром.

Мои родные места – то есть Кузбасс и его окрестности – в этом отношении среда гораздо более разреженная; положим, это тоже регион, порожденный «горнозаводской цивилизацией», но культурный слой здесь тоньше лет на сто, и сколько-нибудь актуальную мифологию зачастую приходится восстанавливать из контекста. Или, проще говоря, высасывать из пальца. Чем я в последние годы по мере сил и занимаюсь, потому что совсем без этого баснословного воздуха будет нечем дышать.

Из крупнокалиберных литераторов, скажем, мы можем выкатить одного Достоевского, который провел в свое время в Кузнецке в три приезда что-то около трех недель, но успел тем временем влюбиться, жениться и претерпеть совершенную перемену участи. В связи с этим энтузиасты заговаривают даже об отдельном кузнецком периоде в творчестве Федора Михайловича, хотя он даже описаний наших мест не оставил – разве что известное описание глухого сибирского городка, открывающее «Записки из Мертвого дома»; да и то в равной степени можно отнести и к Омску, и к Кузнецку, и к Семипалатинску («Климат превосходный; много замечательно хлебосольных купцов, много замечательно богатых инородцев; дичь летает по улицам и сама натыкается на охотника; шампанского выпивается неестественно много; икра удивительная; барышни цветут розами и нравственны до последней крайности»; цитирую по памяти, потому что пишу это на даче, без библиотеки и интернета).

Разумеется, и в Новокузнецке проводятся конференции по Достоевскому, имеется музей, точнее, даже два – один уныло-традиционного типа, другой забавно-концептуальный, весь из муляжей – этакая «банька с пауками», символ достоевской вечности. Разумеется, классику поставили бюст и собираются ставить памятник – но все это обыкновенно замирает от юбилея до юбилея, просто потому что никакого генератора постоянного тока, подобного профессору Абашеву и его фонду, здесь, увы, не существует.

С другой стороны, благодатное поприще для такой генерации можно найти, конечно, только в провинции, не перенасыщенной культурными смыслами и не залакированной большими деньгами и модными трендами. Владимир Абашев в связи с этим говорит о благодетельной шероховатости провинциальной фактуры; Виктор Шкловский по сходному поводу писал так: «Нужно жить и мордой чувствовать дорогу жизни».

Но в российской провинции, кроме моей родины, есть и другие места, для меня особенным образом отмеченные. К ним, разумеется, принадлежит и Пермь, по причинам биографическим и не только. Коготок увяз – всей птичке пропасть; а слово не воробей и даже не индейка, а какая-то другая, гораздо более на судьбу похожая птица. Мне отсюда ноги унесть не судьба, да, по правде говоря, и не хочется. Володя, Марина, Лена, зовите почаще, на какие-нибудь конференции, что ли; я еще способен сообщить что-нибудь в меру академическое в ученом собрании и рассказать что-нибудь забавное в кулуарах.

Юрий Юдин



[1] Эпиграфы к главкам – по большей части плоды моих собственных измышлений по поводу увиденного. Ничего особенного, но профессор Абашев велел записать.

вернуться в каталог