Дом Пастернака. Пресса
Пишите, звоните


Фонд «Юрятин».
614990, г. Пермь,

ул. Букирева, 15, каб. 11

Тел.: +7 (342) 239-66-21


Дом Пастернака

(филиал Пермского краевого музея)

Пермский край,

пос. Всеволодо-Вильва,

ул. Свободы, 47.

Тел.: (34 274) 6-35-08.

Андрей Николаевич Ожиганов, 

заведующий филиалом музея —

Домом Пастернака:

+7 922 32 81 081 


Как добраться, где остановиться


По вопросам размещения

в гостинице в пос. Карьер-Известняк

(2 км от Всеволодо-Вильвы)

звоните: +7 912 987 06 55

(Руслан Волик)



По вопросам организации экскурсий

из Перми обращайтесь по телефонам:

+7 902 83 600 37 (Елена)

+7 902 83 999 86 (Иван)

e-mail


По вопросам организации экскурсий

по Дому Пастернака во Всеволодо-Вильве

обращайтесь по телефону:

+7 922 35 66 257

(Татьяна Ивановна Пастаногова,

научный сотрудник музейного комплекса)



Дом Пастернака

на facebook 


You need to upgrade your Flash Player This is replaced by the Flash content. Place your alternate content here and users without the Flash plugin or with Javascript turned off will see this.

Пресса


Повод для самоуважения

В глухом урочище России: книга, изучающая историю Пермского края, предъявляет просто фантастическую реальность

Ну да, скажут, конечно, чего удивляться, если речь идёт о быте управляющего заводами миллионщика Саввы Морозова? А каково было рабочим при таких управляющих?

Вот книга из как бы спокойных, далёких по материалу и по тональности от воспалённой атмосферы споров наших борцов за «истинно русское» в отечественной культуре и истории.

Повествование, основанное на документах и свидетельствах современников, о жизни русской провинции XVIII — начала ХХ века. Авторы книги, историки и филологи В.В. Абашев, Е.Г. Власова, П.А. Корчагин, А.В. Фирсова, занимаются здесь делом «скучным» — восстанавливают историческую реальность. Пишут историю горнозаводского посёлка Всеволодо-Вильва на севере Пермского края. Одного из множества на Урале.

Однако эффект предложенного книгой прочтения русской истории может быть неожиданным, более того, неудобным для нынешнего «историко-патриотического дискурса».

Как минимум способным вызвать у читателя предположение, что ментальность русской истории и её энергетических потоков не обязательно персонифицировать образами Малюты Скуратова или Сталина, можно ведь посмотреть и в сторону всех этих Демидовых, Строгановых, князей Всеволожских; ну а фигура Саввы Морозова может предстать неизмеримо более значительной, нежели актуализированная сегодня фигура Гришки Распутина.

Потому как странная, почти незнакомая нам Россия предстаёт в этой книге.

Не хуже, чем при советской власти

Ну например. В книге приводится инвентарная опись имущества, в которой среди прочего присутствуют: барометр, люстра в четыре рожка, телефонный аппарат, венские кресла, книжные шкафы, граммофон с пластинками, пианино, линолеум.

Это что? Обстановка городской квартиры нового буржуа в Германии или Франции? Или петербургский особняк англоманов Набоковых? Нет.

Это обустройство одноэтажного деревянного дома управляющего заводами Всеволодо-Вильвы. Ну да, скажут, конечно, чего удивляться, если речь идёт о быте управляющего заводами миллионщика Саввы Морозова?

А каково было рабочим при таких управляющих? Книга содержит ответ и на этот вопрос: нормально было. Как минимум не хуже, чем рабочим при советской власти.

В списке медицинских инструментов и оборудования заводского медпункта значился 481 предмет. То есть о такой комплектации могли бы мечтать поселковые больницы и сегодня. И кстати, мастеровых на уральских заводах лечили бесплатно, и повелось это ещё с XVIII века.

Социальные интересы рабочих в те времена «были в определённой степени защищены, за их соблюдением строго следило государство, опираясь на «Заводской устав», разработанный ещё в 1734 году В.Н. Татищевым».

Да и сами заводчики старались не нарушать этих законов. И дело тут не в их высокой культуре и либеральных взглядах, а в простом экономическом расчёте: доходы завода зависели от уровня квалификации рабочих и их работоспособности, то есть их здоровья.

Нет, разумеется, работа на лесоповале или на рудниках была тяжела, но так же она тяжела и сегодня (достаточно глянуть хотя бы статистику аварийности на угольных шахтах России).

Фантастическая реальность

Образ промышленной Уральской России, возникающий на страницах книги, может показаться современному читателю более фантастичным, нежели в сочинении Алексея Иванова про Парму.

Но для историка ничего фантастического в этих деталях нет. В очерках Корчагина «Время Всеволожских» (XVIII—XIX века) и «Созидатель» про Савву Морозова прослеживается история возникновения, становления и развития горнодобывающей и заводской жизни Урала.

И логика этого развития мало чем от логики развития, скажем, английской промышленности отличается. Естественный технический прогресс, связанный с этим развитием, делал закономерным появление в «глухих урочищах» России и электричества, и телефона, и пианино, и граммофона.

Нет, разумеется, история русской промышленности не была идиллической — она включала в себя жесточайшую борьбу за территории, за ресурсы (так называемые межевые войны), конкурентную борьбу друг с другом и всех вместе с коллегами из-за рубежа; и именно тогда обозначились «родовые язвы» технического прогресса, ну, скажем, проблемы экологии — почти двести лет уральские заводы работали не на каменном, а на древесном угле, то есть шло тотальное уничтожение лесов.

Но и слово «созидатель», которым Корчагин называет своего героя в очерке о Савве Морозове, выглядит более чем уместно.

Феномен русской экономической жизни на рубеже XIX—XX веков был естественным итогом работы сотен и сотен промышленников, то есть — и это убедительно демонстрирует материал этой книги — процесс этот не был нелепой для русских условий калькой с западных образцов, как привыкли изображать его русские классики XIX века.

Это был процесс естественный, вытекающий из самой ментальности страны. Корчагин персонифицирует тип русского предпринимателя в портретном очерке о Савве Морозове, имевшем, кстати, образцово-показательную для блоковской формулы скифов внешность.

Но вот чего не было в раскосых глазах Саввы Морозова, так это тупой и яростной жадности. В нём естественно сочетались европейская образованность (Оксфорд) с укоренённостью в русской жизни, только не опереточной, с гармоникой, сарафанами и матрёшками, а реальной.

Во Всеволодо-Вильве Морозов построил химический завод, работавший по самым продвинутым в те времена технологиям, соответственным образом был обустроен и быт рабочих.

И ничего случайного не было в том, что именно Морозов позвал в 1902 году к себе, в пермскую глушь, погостить А.П. Чехова.

О нескольких днях, проведённых Чеховым в Пермском крае, а также о следах в творчестве Чехова пермских впечатлений 1890 года говорится в очерке Власовой «К северным рекам. Чехов во Всеволодо-Вильве».

Тесные взаимоотношения Морозова и Чехова, капиталиста и знаменитого писателя, не выглядят здесь исторической экзотикой: это была черта тогдашней культуры русской жизни.

Опровержение блоковской Скифии

Если в творчестве Чехова Всеволодо-Вильва осталась, так сказать, факультативно, то исключительно важную, если не определяющую, роль сыграло это место в жизни двух младших современников Чехова.

Химика Б.И. Збарского, будущего советского академика, работавшего какое-то время управляющим заводами и имениями Морозова и именно здесь сделавшего своё открытие, позволившее в годы Первой мировой войны обеспечить госпитали русской армии отечественным хлороформом. О Збарском — очерк В. Абашева «Судьбы скрещенья. Борис Збарский во Всеволодо-Вильве».

Ну а герой второго очерка Абашева, «Раскованный голос. Всеволодо-Вильва в судьбе Бориса Пастернака», мог бы считать Всеволодо-Вильву местом своего рождения как поэта.

В своём очерке, представляющем компактное, тщательно проработанное филологически исследование, Абашев отмечает, что здесь закончились метания Пастернака между музыкой, философией и поэзией.

Именно в стихах, написанных на Урале, поэт обрёл свой голос. Стихи эти вошли потом в книгу «Поверх барьеров», утвердившую имя Пастернака в новой русской поэзии.

Эссе Абашева сопровождается подборкой архивных фотографий Пастернака на Урале, подборкой написанных в Вильве стихотворений с факсимильным воспроизведением машинописных рукописей некоторых из них, отпечатанных, кстати, на бланках вильвенской заводской конторы.

Здесь же подборка писем Пастернака отцу и друзьям с Урала.

Жанр этой книги как бы совмещённый — классическое краеведение (эссе Абашева «География и судьбы. Всеволодо-Вильва на карте местности»), страницы истории русской промышленности в очерках Корчагина, литературно-биографическое исследование (Власова о Чехове, Абашев о Пастернаке) плюс несколько подборок устных рассказов местных старожилов, обширные извлечения из путевой прозы В.И. Немировича-Данченко «Из очерков путешествия по Уралу», воспоминания А. Серебрякова (Тихонова) «О Чехове», мемуары Б.И. Збарского, «Вильвенские страницы» (поэтические и эпистолярные) Бориса Пастернака.

Вот это сочетание разнородного как бы, но с определённой внутренней логикой выстроенного собрания текстов плюс подбор фотографий (архивных и работ современных фотохудожников) делает изданную в альбомном формате книгу «Всеволодо-Вильва на перекрёстке русской культуры» прежде всего книгой для чтения.

В предисловии к ней авторы оговариваются, что у них не было претензий представить всю историю посёлка и «хронологически, и в проблемном отношении», в частности, не затронуты ими «Гражданская война, восстановление завода, появление в этих местах спецпереселенцев, Отечественная война» и т.д.

Они выбрали темы культурного развития России (в экономике, науке, быте, искусстве). И воссозданный ими образ, повторяю, ничем не напоминает дикую Скифию — как минимум на использованных в оформлении книги старинных фотографиях служащих и рабочих никаких онучей и окладистых бород, а в облике рабочих — ничего орангутаноподобного, как в канонической советской скульптуре «Камень — оружие пролетариата».

Нет, ясные, а по нынешним временам так и просто интеллигентные лица абсолютно вменяемых, с чувством собственного достоинства, но не кичливости — лица инженеров, мастеровых, рабочих.

В той жизни, которую описывает книга, не было глубинного внутреннего противоречия между «нутряной, исконно русской» и культурной жизнью. Чехов, Збарский, Пастернак — это точно такая же органика русской жизни, как и крестьянин Артемий Бабинов, устроитель Бабиновского тракта, как и Строгановы, Демидовы, Всеволожские, как и сотни, тысячи инженеров и мастеровых, создавших одну из самых могучих промышленных (а значит, и культурных) зон в мире.

Так что нет, никакая не Скифия — нормальная страна, у которой было достаточно поводов для самоуважения.


вернуться в каталог